Представляем Вам фрагмент книги Юрия Щекочихина о смутных
временах сталинских репрессий - "Рабы ГБ":
Часть первая — окончание
ОДИНОКИЙ ГОЛОС В ХОРЕ Иваново, 1942 год
"Ваши публикации
разбередили мне душу. Они подтолкнули меня к откровению, к
покаянию, если хотите. То, что вы сейчас прочтете, я даже никому
не рассказывал. Может быть, это письмо поможет мне избавиться от
ощущения вины перед людьми, по отношению к которым я совершал, как
осознал позднее, подлость.
Шел 1942 год, а
мне - семнадцатый. Был я в ту пору секретарем комсомольской
организации ивановской школы № 51.
Как-то меня
вызвали в райком комсомола. Секретарь Сталинского райкома сидел в
своем кабинете в обществе какой-то средних лет женщины, одетой в
строгий костюм. Секретарь немного поговорил со мной о текущих
комсомольских делах, из-за которых, как я понял, не стоило
вызывать в райком, потом буркнул: "Вот тут с тобой поговорить
хотят" — и вышел, оставив нас вдвоем.
Женщина, скупо
улыбнувшись краем рта, представилась сотрудницей органов и
назвалась Анной Ивановной Марецкой. Она немного поспрашивала меня
о школе, о комсомольской работе, о родителях, а потом перешла к
главному. "Сейчас, - сказала она, - когда идет война, у нас много
врагов не только на фронте, но и в тылу, среди нас. Врагов нужно
выявлять, и ты, как сознательный комсомолец, должен нам в этом
помогать".
Она объяснила, в
чем должна заключаться моя помощь. Я должен был подслушивать
разные вражеские разговоры, выявлять людей с нездоровыми
настроениями, недовольных и враждебных Советской власти. Спросила,
согласен ли я. Ну, конечно же я, находясь в эйфории патриотизма, с
радостью согласился: врагов, где бы они ни находились, нужно
выявлять и уничтожать.
- Обо всем будешь
мне докладывать письменно, - сказала она. - А подписываться будешь
псевдонимом. Какой выберешь?
- Корчагин, - не
задумываясь ответил я, называя любимого героя любимой книги.
Она назначила мне
встречу в определенное время в доме, который все ивановцы, отмечая
его архитектурную особенность, называли "подковой".
И я приступил к
"работе", т. е. стал стукачом.
Слушал разговоры
людей в очередях за продуктами, в школе и везде, где придется. То,
что мне казалось крамольным, записывал. А потом составлял
донесение и бежал на конспиративную квартиру.
На квартире меня
встречала пожилая женщина и предлагала чай с пирожками. Пышные,
вкусные пирожки мне, вечно голодному, казались чудом, и я мигом
сметал их с тарелки. Марецкая всегда появлялась чуть позже. Она
бегло просматривала мой донос, задавала несколько незначительных
вопросов, уточняла кое-какие обстоятельства и прятала его в
сумочку... Мне казалось тогда, что донесения мои ее мало
интересуют.
Как-то она пришла
позднее, чем обычно. Сняв пальто, оказалась в военной гимнастерке
с "кубарями" в петлицах. На этот раз мы разговаривали дольше
обычного. Марецкая рассказала несколько историй о разоблачении
органами врагов народа, шпионов и диверсантов. Потом вынула из
сумочки и показала пистолет. Я, завороженный, смотрел и на
"кубари", и на пистолет, который она, вынув обойму, дала мне
подержать. В этот момент я почувствовал себя причастным к органам
и мысленно поклялся выполнять все, что мне только ни поручат.
Потом Марецкая
спросила, знаю ли я ученицу нашей школы по фамилии Гаек. Я ответил
утвердительно: Зойка училась в соседнем классе, имела две длинные
косы и бойкий характер.
- А отца ее
знаешь?
Нет, отца Зои,
инженера одного из ивановских заводов, я не знал.
- Нас очень
интересует инженер Гаек, - сказала Анна Ивановна. - Ты постарайся
с ним познакомиться.
Я понял, что
неспроста органы заинтересовались инженером, значит, он если не
скрытый враг, то уж точно - неблагонадежный человек.
И я начал
действовать, через Зою, конечно. Она сначала усмехалась и
презрительно фыркала, не принимая моего внезапно вспыхнувшего
желания поухаживать за ней. Потом помягчела — парень я был видный.
Через некоторое время я, пользуясь гостеприимством семьи Гаек, уже
сидел с ними за вечерним чаем.
Инженер Гаек, то
ли немец, то ли еврей, жизнерадостный, энергичный человек, много
говорил о политике, о войне, о работе, очень неодобрительно
отзывался о существующих порядках: высказывал сомнения в
достоверности сводок Информбюро, критически говорил о
правительстве и некоторых конкретных личностях в нем.
Нет, я не давился
за столом инженера куском хлеба, потому что видел в нем врага, а в
сознании своем отделял отца от дочери. Я с аппетитом жрал, слушал,
мотал на ус, а потом, потискав на прощание Зойку в коридоре, бежал
писать свой донос. Надо ли говорить, что Марецкая к этим моим
"материалам" относилась с большим интересом: расспрашивала о
подробностях, уточняла то, что казалось ей важным.
Позже меня вызвали
в НКВД. Произошло это в день моей отправки на фронт, когда с
мешком за плечами я сидел в одной из комнат Сталинского военкомата
вместе с другими призывниками.
В НКВД мне дали
прочитать "материалы", составленные на инженера Гаек. Я читал
сухие казенные строчки, узнавая кое-где свои выражения. Читал с
чувством исполненного долга, с удовлетворением хорошо выполненной
работы...
О судьбе инженера
я узнал, когда побывал дома после второго моего ранения: его
арестовали вскоре после моего отъезда, а семью, включая и Зою,
куда-то сослали...
И еще одна встреча
с органами.
1949 год. Я после
окончания училища в чине лейтенанта-танкиста служил в Германии. В
это время в каждом полку был представитель особого отдела — или
"особняк", как мы их называли. Особисты находились в
привилегированном по отношению к другим офицерам положении: жили в
Германии с семьями, что другим не разрешалось, имели шикарные
квартиры и отдельные рабочие кабинеты. Вся их работа была окружена
атмосферой таинственности.
Однажды меня
вызвали к нашему Особисту, лейтенанту Корзухину, и между нами
состоялся вот такой диалог.
- Ну как,
понравились вам наши солдаты? - спросил он. "Что значит
- понравились? - подумал я. — Они что, девушки, что ли?" - и
ответил:
- Солдаты как
солдаты... А что вас интересует?
- Ну, как у них
настроение, какие разговоры ведут?
- Разговоры
обыкновенные: все насчет баб и как пожрать или выпить.
- Ну, это
понятно... А других разговоров не замечали?
- Каких - других?
- начал злиться я: спрашивает, сам не зная о чем.
- Ну... - снова
занукал Особист, - разговоры насчет власти, существующих
порядков...- и уже определеннее: - Антисоветчины не замечали?
К тому времени я
уже был не семнадцатилетним пареньком, многое понял и деятельность
корзухиных никаких симпатий у меня не вызывала.
- Нет, не замечал,
- отрезал я.
- Это хорошо,
- протянул Корзухин с ноткой некоторого разочарования. - Но если
услышите такие разговоры, сразу мне сообщайте.
- О чем
сообщать-то?
- О настроениях, о
разговорах такого толка, о чем мы с вами сейчас толкуем,
- раздраженно сказал Особист. - Вы что, не поняли?
- Мне солдат
военному делу учить надо, а не подслушивать их разговоры.
- Не подслушивать,
а слушать! - сердито воскликнул Корзухин. - Вы член партии?
- Кандидат...
- Вот видите, вам
в партию вступать надо и по службе продвигаться... А
сотрудничество с нами ценится. Так что подумайте...
Нет, на этот раз я
не стал сотрудничать с органами, и напрасно ждал меня Корзухин с
докладом. Больше я к нему в кабинет не заходил. Сама мысль о том,
что я подслушиваю солдатские разговоры - а они мне доверяли и
говорили при мне не стесняясь, - казалась мне отвратительной.
В этом случае было
как будто все в порядке: я сам решил, как мне поступать.
А вот тогда, в
пору юности?..
Кто мне скажет со
всей определенностью, правильно ли я поступил тогда? Но пусть
скажет тот, кто чувствует себя вправе бросить в меня камень...
А нас ведь было
много таких. Проклятая наша жизнь сделала нас безответными
винтиками: и ввинчивали нас, куда надо, и крутили, как хотели.
В. В. Власов,
Иваново"
УЖ ТАМ. КОГО, ЗА
ЧТО, ПОЧЕМУ?
Юрий Щекочихин
Изд.: Ю.П. Щекочихин. Рабы ГБ. XX век. Религия предательства. -
Самара.
Российский Фонд правовой и социальной защиты
журналистов, Изд.дом "Федоров", 1999 г.
Обсудить в форуме
